Предыдущая Следующая
Лежа на спине, Борис по-прежнему задумчиво глядел в
холодноватую синеву неба, и Гуляев подумал, что этому молодому, здоровому
офицеру мало дела до его слов, до откровенного беспокойства, не
предусмотренного никаким уставом, — они знали друг друга со Сталинграда. Был
полковник одинок, вдов, бездетен, и он как бы видел в Ермакове свою молодость и многое прощал ему, как многое прощал и себе в те
годы, как это иногда бывает у немало поживших и не совсем счастливых одиноких
людей.
Долго лежали молча. Пустой, перепутанный паутиной садик был
насквозь пронизан золотистым солнцем. В теплом воздухе планировали листья,
бесшумно стукаясь о ветви, цепляясь за паутину на яблонях. В тишину долетало
отдаленное гудение танков из леса, тонкое шипение маневрового паровозика на
путях: отзвуки жизни.
Сухой лист упал полковнику на плечо. Он медлительно смял его
в кулаке, скосил глаза на Бориса.
— Прорывать оборону будем. Крепкий орешек на правом берегу.
Что молчишь?
— Так, думаю. И сам не знаю о чем, — сказал Борис.
Со стороны вокзала, приближаясь, послышались голоса,
показавшиеся странными здесь, — женские голоса, звучные и будто стеклянные в
тихом воздухе полуоблетевшего сада. Полковник Гуляев,
неловко повернув обожженную шею, крякнул от боли, удивленно оглядываясь,
спросил:
— Это что же такое?
По тропинке от вокзала через сад двигались две женщины,
несли огромный сундук, переплетенный веревками. Одна, молодая, гибкая,
босоногая, в выцветшей блузке, небрежно заправленной в юбку, косынка надвинута
на тонкие брови, шла изогнувшись, напрягая крепкие
икры; другая — в мужской поношенной телогрейке, в сапогах, смуглое лицо изможденно, потно, волосы растрепались, и солнце, бившее
сзади, просвечивало их.
— Далеко ли, красавицы бабоньки? —
крикнул Гуляев и, кряхтя, сел, медленно потирая колени.
Женщины опустили сундук. Молодая выпрямилась, нестеснительно оглядела грузноватую фигуру Гуляева,
игриво-дерзким взглядом скользнула по лицу Бориса и вдруг фыркнула, засмеялась.
Предыдущая Следующая
