Предыдущая Следующая
Кто-то спросил свежим голосом:
— Откуда?
— С того света, — ответил Деревянко,
— знаешь такой район чи нет?
— И, усмехаясь, осторожным движением локтей все поддергивал галифе, не
держащиеся на бинтах, оглядывался на строго озабоченную Шуру, которая торопила
его садиться в повозку, объяснял: — Да на что же я сяду, солдат милосердия?
Выходит, садись, на чем стоишь.
А из крайнего санитарного фургона белело за
несколько часов неузнаваемо похудевшее, выделяясь
огромными неподвижными глазами, лицо Лузанчикова, до
сих пор не верившего в гибель Елютина. Он сидел и иногда, как сквозь пелену,
смотрел на немецкие часики, зажатые в потной ладони, перед самым боем
починенные и подаренные Елютиным; они словно жили и бились в ладони, все
отсчитывая секунды, как будто сообщена была им вечная жизнь.
Глухой от стука крови в голове, от боли, Кондратьев сошел на
твердый берег, и оттого, что не мог двигаться сам, было неловко ему, и неловко
было оттого, что голова и руки его перебинтованы, оттого, что незнакомые
пехотинцы глядели на него с выражением молчаливого и сочувственного понимания.
Бобков тотчас пошел к санитарным повозкам и стал там
командно рявкать на ездовых:
— Ближе, ближе. Что отъехали? Стреляют, что ли?
— Крепко старшего лейтенанта садануло!
— проговорил кто-то.
Кондратьев никогда не отличался военной выправкой, не
признавал тщательно, по-строевому начищенных сапог, по-бравому
развернутых плеч, строго застегнутых пуговиц — это обидно сковывало свободу
движений его, сугубо гражданского человека, привыкшего к широким пиджакам и
никогда не любившего галстуков, сжимающих шею.
Но вдруг пальцы его, слабо двигаясь, стали застегивать
холодные, влажные от росы пуговицы; и в то же время Цыгичко
начал поспешно помогать ему проворными движениями, старательно раздувая ноздри,
и успокоительно-бодро шептал:
— Ничего, шинелька эта теплая, на вате, согреетесь, товарищ
старший лейтенант. А вернетесь из госпиталя, мы ее по вас сделаем. Укоротим. И
— как влитую... Як же иначе?
Предыдущая Следующая
