Предыдущая Главная

 

Но она не увидела его, не подняла головы в этот момент, когда он заметил ее, почти пробежала мимо, и негромкий, хриплый от волнения окрик его настиг ее в четырех шагах от него.

 

— Шура...

 

Ее узкие плечи вздрогнули, она вся замерла, настигнутая его голосом, быстро повернулась, растерянная, и он увидел ее губы, глаза, глядевшие на него с выражением боли, страдания и страха. И он повторил охрипшим голосом:

 

— Шура...

 

— Борис? — еле шевеля губами, прошептала она. — Это ты?.. Ты?..

 

— Шура...

 

Он так крепко, страстно и горько обнял ее, что Шура пошатнулась, как бы еще не веря, зажмурив глаза, и он, не обращая внимания на людей, бестолково снующих по понтону, толкающих их, стал торопливо целовать ее холодные, сомкнутые губы, не отвечающие ему в это мгновение, ее лоб, глаза, вздрагивающие мягкие ресницы, готовый отдать за эту встречу все, что мог еще отдать. Он повторял:

 

— Шура, родная моя, пойдем. Тебе нечего здесь делать. Там никого не ранило. Пойдем. Не надо этого, родная моя...

 

Он прижимал ее голову к своему плечу, видел, как дрожат ее брови, как сквозь смеженные ресницы просачиваются светлые капельки слез.

 

— Борис... милый ты мой... Если бы ты знал... — прошептала она, плача, с тоской блестя влажными глазами ему в глаза. — Если бы ты знал, что я передумала в эти дни... Я виновата...

 

Он не знал, в чем она виновата, но он готов был простить ей все.

 

— Не надо вспоминать. Видишь, все хорошо, и мы встретились. Не надо слез...

 

— Не надо, да... не надо слез. — Она попыталась улыбнуться ему. — Я просто стала замечать... нервы... Но только... Пойдем, пойдем... Вон туда, на берег. Как ты похудел! Просто не узнать! Пойдем. Нет, ты не думай, я тебе все, все скажу. Хочешь, я тебе все скажу? А то мы опять расстанемся и ты опять забудешь меня!..

 

— Шура, мы теперь не расстанемся! Ты будешь все время со мной. Ты слышишь? Я тебя никуда не отпущу. Ни на шаг от себя!

 

— Нет, расстанемся. Опять бои, бои...

 

— Это не сможет нас разлучить. Ты будешь со мной.

 

Они шли по берегу Днепра все дальше и дальше от переправы, затихали голоса за спиной, и, наливаясь розовым огнем, влажно шуршал песок одичавших пляжей, и на нем оставались близкие следы их сапог — первые, очевидно, за войну следы мужчины и женщины, идущих здесь.

 

Он остановился, ласково-нетерпеливо повернул ее к себе я долго, будто не узнавая, разглядывал ее лицо. А она осторожно потрогала пальцами рукав его шинели, снизу вверх взглянула в глаза, медленно краснея, улыбнулась ему:

 

— Неужели это ты? И ты вернулся?

 

— Я вернулся. И я люблю тебя. И больше никуда не отпущу от себя, хотя знаю, что ничего не кончено...

 

Он опять притянул ее к себе и снова так сильно обнял, что стало невозможно дышать обоим.

 

— И ты, — проговорил он, — ты все же верила, что я жив?

 

— Я хочу, чтобы... ты меня любил, — прошептала она, подняв лицо. — Я хочу... только этого. Неужели мы опять расстанемся?

 

— Еще ничего не кончено, но я люблю тебя. Я люблю тебя.

 

...Потом они ушли отсюда, и следы, тянущиеся на песке, сначала затянуло водой, потом совсем рассосало их, и они исчезли.

 

1957