Предыдущая Следующая

 

Капитан Ермаков лежал рядом, тоже без сапог, без ремня и фуражки. Полковник, хмурясь, сбоку рассматривал его исхудалое, побледневшее лицо, прямые брови, — черные волосы упали на висок, шевелились от ветра.

 

— Та-ак, — проговорил Гуляев. — Значит, раньше времени прибежал? Что, не терпелось, терпежу не было?

 

Борис вертел опавший желтый яблоневый лист, задумчиво улыбаясь, внимательно щурился на него.

 

— Променять госпитальную койку вот на это... стоило, честное слово, — ответил он, сдунул лист с ладони, затем спросил полусерьезно: — Вы что-то, полковник, растолстели? В обороне стоите?

 

— Ты мне не вкручивай, — недовольно перебил Гуляев. — Я спрашиваю, почему прибежал?

 

Борис потянулся к яблоне, сорвал голую веточку, опять внимательно осмотрел ее, сказал:

 

— Вот, оторвал эту ветку — и она погибла. Верно? Ну ладно, оставим лирику. Как там моя батарея, жива?

 

Он, слегка усмехнувшись, взглянул на полковника, повторил:

 

— Жива?

 

— Твоя батарея ночью форсировала Днепр. Ясно? — Гуляев, сопя, повернулся, поерзал животом по желтой траве, по сухим листьям, раздраженно спросил: — Ну, еще вопросы?

 

— Кто командует батареей?

 

— Кондратьев.

 

— Это хорошо.

 

— Что хорошо?

 

— Кондратьев.

 

— Вот что, — грубовато и решительно проговорил Гуляев, — хочу предупредить тебя, и без шуток, дорогой мой. Будешь грудью по-дурацки, по-ослиному пули ловить, храбрость показывать — к чертовой бабушке спишу в запасной полк! И баста! Спишу — и баста!

 

— Ясно, — сказал Борис.

 

— Убьют дурака. Что?

 

— Ясно, — кивнул Борис. — Все ясно.

 

Обветренное, крупное, заметное покатым морщинистым лбом, лицо полковника медленно отпускало с себя выражение недовольства, нечто похожее на улыбку слабо тронуло его губы, и он проговорил с грустным весельем:

 

— Оторванная ветка! Ска-жит-те! Философ, пороть тебя некому!

 

Предыдущая Следующая