Предыдущая Следующая

 

Борис шел, нервно засунув в карманы руки, не оглядывался, не подтягивал отстающих людей, — команды им были не нужны. Свой голос и голоса людей раздражали его. Было ясно: батальон сжат, как в игольном ушке, и все, что могло произойти два часа назад, ночью, на рассвете, не произошло. Но все же в его сознании билась, как загнанная, надежда: "А может быть... а может быть..."

 

На окраине деревни, густо затянутой дымом, кто-то закричал слева от дороги:

 

— Куда? Куда к немцу прешь? Не видишь?

 

И в дыму этом запорхали вспышки, залился в лихорадочной дрожи станковый пулемет, — двое солдат лежали в придорожной канаве за "максимом".

 

— Мне командира батальона, — сказал Борис, удивляясь странному спокойствию своего голоса.

 

— На высотке! Влево по траншее!

 

Вся эта высотка, сплошь опоясанная недавно аккуратными немецкими траншеями, сейчас была разворочена воронками, разрыта черными ямами, ходы завалены землей вперемешку с торчащими ребрами досок; валялись на брустверах окровавленные клочки шинелей, стреляные гильзы, немецкие коробки от противогазов, расщепленные ложи винтовок, — в эти места были прямые попадания. И было все-таки непонятно, почему на высотке казалось пусто и почему встретили здесь лишь три пулемета и человек десять автоматчиков возле самого входа в блиндаж. Когда Борис вошел, Орлов, в расстегнутом кителе, с худым серым лицом, — оно словно подрезалось, и куда девалась припухлость на щеке, — кричал на остроносого, изможденного пехотного лейтенанта с автоматом в опущенной руке.

 

— Я тебе людей не рожу! Понял? Пришел, хреновину порешь с умным видом, а я будто не знаю! Каждого офицера, кто пискнет об отходе, расстреляю к ядреной Фене! Куда отход? Куда? Дай тебе волю, до Сибири бы драпал! Не терпит кишка, уйди в дальний окоп, чтоб солдаты не видели, и застрелись. Но молча. Молча! Вот тебе совет. Двигай во взвод!

Предыдущая Следующая